И пора уже бы нашему народу
Вместо Ленина — в каждом городке
Поставить маленькую статую Свободы
С «Джонни Уокером» в протянутой руке!

Вон, гаишник палкой машет,
Скажет щас, что я нарушил,
Скажет вежливо, но жёстко —
Волк, исполненный очей.

Жива лишь муза телевидения – мужчина,
Но с женским торсом и ослиной головой.

Мой Пегас подкован криво,
У него из пакли грива
И общипанные крылья,
Куцый хвост, как пистолет.
Нрав весёлый, скачет, квасит,
Встретит лошадь – отпегасит,
Он шакалит на помойках,
Но вообще-то он эстет.

На обочине культурного процесса
Вольно дышится и видно далеко.
Я сижу в обличье дикого черкеса,
Откупориваю сабелькой пивко.

Моя Муза – из Советского Союза,
Торговала раньше пивом на разлив,
Называет меня: «Вшивый мой Карузо»
И подмигивает, плечи оголив.
Пьёт, скандалит, носит тюлевые платья.
«Что за жизнь, – бурчит, – отгулов не дают!
Я к Митяеву уйду, там больше платят!»
Зря пугает — там её не подберут.

Ну и, так как я не классик,
Сам воздвиг себе Парнасик,
Невысокий, двухметровый,
А по мне-то в самый раз.
Аккуратный, рукотворный,
С деревянною уборной,
Стол, скамейка, три берёзки –
Персональный мой Парнас.
Под столом лежит гитара
И пустая стеклотара,
На рассохшейся скамейке
Томик Фрейдкина раскрыт.

И живём, как в коммуналке -
Муза в виде приживалки,
Да Пегас мой тугудумский,
Да герой мой, паразит.

Тут у нас приют убогого пиита.
Эти трое пишут пульку на песке,
С шумом, руганью: «А ваша дама бита!»
Атмосфера как в портовом бардаке.

Когда ещё был маленький граф Лёвушка Толстой,
Он рос такой смышлёный, но завистливый такой!
Читал он дядю Пушкина сам, на горшке, один
И думал: «Ай да Пушкин сука! То есть, ай да сукин сын!»

Он весь, как отсвет дальний,
Прекрасный, чуть печальный.
Враги его ругают, а он творит добро.
Кричат чуть ли не матом:
«Тиран и узурпатор!»
А он всего лишь бедный непонятый Пьеро.

Назад