Вначале было пиво, потом пошёл коньяк.
Имелась перспектива надраться натощак.
Ни колбасы, ни сыра, но закуска — Бог бы с ней!
Несовершенство мира печалило сильней.

Уже мутились наши кристальные умы:
Из неупиваемой чаши, похоже, пили мы.
«Живой?» — спросил я кума, и мне ответил кум,
Немножечко подумав: «Cogito ergo sum».

Запела где-то лютня, на краешке земли —
Тогда в волненьи смутном мы встали и пошли.
Мы встали, и пошли мы, молчание храня —
Еще не пилигримы, уже не алкашня.

Пошли мы по Арбату, пошли мы по Тверской,
Как два больших фрегата по глади по морской.
И шли мы, словно судьи, с сознаньем правоты,
И расступались люди, и прятались менты.

Увидели фашиста и дали ему в глаз!
Увидели «нашиста» — он убежал от нас.
Кругом бабло косили — цинично, напоказ.
Мы шли спасать Россию, а ей было не до нас.

Кругом в грехе и блуде клубился Вавилон:
Смешались кони, люди, «Билайн» и «Мегафон».
Средь этой свистопляски мы шли, что было сил,
Как Минин и Пожарский, Мефодий и Кирилл.

Мы в Кремль позвонили — Кремль недоступен был.
Мы Думу разгромили, и Кремль перезвонил!
А мы им: «Надоели! Пора бы знать и честь!
На сборы две недели!» и Кремль ответил: «Есть!»

Мы шли под вой клаксонов, шли, как девятый вал,
И даже сам Лимонов в сторонку отбежал.
А чтобы деток наших избавить от чумы,
Останкинскую башню к чертям спилили мы!

Потом еще побочно, с собой не совладав,
Зачем-то взяли почту, вокзал и телеграф.
И в центре заварушки был кум во всей красе —
Стрелял он из Царь-пушки по Рублёвскому шоссе!

И кычили зегзицы, как гром, звенел кимвал,
И каялись блудницы, и Лазарь восставал.
Прошли Москву мы насквозь, а там, глядишь, Урал.
Сибирь уж показалась — за ней блеснул Байкал.

Покуда были силы, мы шли и шли вперёд,
И мы б спасли Россию, но кончился завод…
И мы вернулись в стойло, там жены ждали нас —
Отпаивали пойлом с названьем мерзким «Квас».

Конечно, кто-то скажет: «Всё сказки и враньё!».
Я не обижусь даже, скажу лишь: «Ё-моё!»
Да разве ж это диво? Бывает и не так,
Когда вы после пива засадите коньяк!