Помнишь, друг мой, Илиаду достославного Гомера —
Что там пел усталым грекам кифаред?
Что человек рождён для славы! А, если так, какого хера
Пятый год у нас пельмени на обед…

Я не жалуюсь на жизнь, здесь я местный, тут я здешний,
Вот мой дом, река, деревья, старый пруд…
Но вы видели, к примеру, эту цену на черешню?
Словно косточки в ней — чистый изумруд.

Дело даже не в черешне и не в учётной ставке дело.
Ощущенье, что разводят, как лохов.
Что было мягким — отвердело, было острым — отупело,
Ну а глупость, говорят, мать всех грехов.

Каждый третий пьёт запоем (по подсчётам Роскомстата),
Каждый пятый ипотечный взял кредит,
Сплин у каждого восьмого, ну а каждый двадцать пятый
Должен сесть, но почему-то не сидит.

Отрешиться б, созерцать, словно монах в буддийской притче,
Как течёт вода и как растёт бамбук.
Но, как подумаю про фьючерсы, про спад в угледобыче,
Прямо водка просто валится из рук.

Так, наверное, страдалец с аденомою простаты,
В тяжких, горестных раздумиях стоит
Битый час над писсуаром, вспоминая, как когда-то
Жизнь, искрясь, летела, как метеорит.

Всё текло легко, свободно, лились песни, лились вина,
И любой дурак гульнуть мог на трояк.
А теперь уже не льются ни сказанья, ни урина,
И командует тобой любой дурак.

Мы, наверное, подтверждение тренда общемирового
На дальнейший рост влияния тайных сил.
Каждый третий конспиролог, а у каждого второго
Так и хочется спросить: «Ты что, дебил?»

Пишут, Людвиг ван Бетховен вечно злился на оркестр,
Ну нельзя же, мол, бездарно так звучать!
А, как оглох, стал улыбаться, головой кивать не к месту.
Стало нравиться звучание, видать.

Ну а может, это выход? Чувства только травят душу,
Рефлексируем какого-то рожна…
Взяли моду что-то думать, наблюдать, чего-то слушать.
Депривация сенсорная нужна.

Всем оглохнуть, как Бетховен, и, как Гомер, бы всем ослепнуть,
Улыбаться в темноте и тишине.
И ваша Аппассионата, Илиада — нам не надо,
И Устава нам достаточно вполне.

А приди к тому Гомеру, да возьми его за жабры,
Да посели в Перми, и дай ему приказ
Написать нам славный эпос, и через годик он сказал бы:
«Ох, глаза мои не видели бы вас!»